papageno

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » papageno » Папагенова нетленка » Сокровищница "Папагены"


Сокровищница "Папагены"

Сообщений 31 страница 41 из 41

31

Онегин пытается пригласить Татьяну на танец, берет ее за руку и за талию, но она не в силах сделать ни одного танцевального движения

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo66.jpg

куплеты Трике поет Ленский, который видя, что Татьяна совсем грустит, пытается ее развеселить, взрывает хлопушки, показывает фокусы, а в конце достает заводную собачку

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo7.jpg

Онегин с Ленским ссорятся, гремя оставшимися на столе приборами, при этом Ленский постоянно тоскается с папкой на завязочках, из которой постоянно сыпется бумага (это, видимо стихи). Гости с интересом наблюдают за ссорой, проявляя нездоровое любопытство, и постоянно смеются. Перчаток никто не бросает, вместо этого на пол летит папка со стихами.

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo77.jpg

ДА, там еще принесли огромный торт со свечками (горели, куда смотрят пожарники в БТ?)

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo6.jpg

Зарецкий впускает всех вчерашних гостей. Онегину дают двустволку (какой там дуэльный пистолет  005 ), но тот по всей видимости, не хочет стрелятся с Ленским и отшвыривает ружо в сторону, но Ленский его подбирает, и пытается всучить обратно Онегину, в общем какая-то неразбериха, дракак, они оба одновременно схватились за ружье, в общем, оно случайно выстрелило (ну прямо первая картины "Форцы"  019 ), Ленский падается на стол и умирает

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo8.jpg

0

32

Греминский бал. Та же комната, только все не бежевое, а помпезно красно-белое.

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo9.jpg

Да, Гремин в обычно смокинге. Онегин в каком-то цветном пиджаке, вроде бархатном. Все дамы либо в серых, либо в белых платьях - гамма такакя однородная, цветом выделяется только Онегин. Входит Татьяна, такая же шикарная как все, но такая же серая. Ну, в общем, как положено.

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo10.jpg

Вбегает Онегин с букетом живых роз

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo11.jpg

Поклоны:

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo12.jpg

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo13.jpg

http://www.sydney4.newmail.ru/eo/eo14.jpg

0

33

Так. А про баритона я так и не поняла ничего. Можно все сначала и поэтапно?  Вы бы определились все-таки, а то у меня сложилось впечатление, что вчера Онегина пели два разных человека 
Сидник, ты чего молчишь?

Да все уже и без меня сказали, тем более где уж мне судить о таких вещах, как «недоопертость». К тому же я плохо понимаю, как при наличии такой подзвучки, которая имеет место быть на Новой сцене БТ, можно судить о размерах и силе голоса. Все звучат одинаково (в смысле громкости). Барышни поют про львов спиной к залу, поворачиваются – звук не меняется, Татьяна в сцене письма то чуть не шарахается за задник, то приближается к авансцене – а, все одно.
Про баритона: я скорее согласен с Павлом.  Мне лично он очень понравился, как и тогда, когда я его слушал на Флорентийском музыкальном мае, но это потому, что я вообще люблю такой тип певцов: не столько ярких, масштабных, эмоциональных и голосистых, сколько сдержанно-корректных вокальных джентльменов, с голосом может быть и неярким, но сфокусированным и ровным, с умом и музыкальным пониманием, которого почему-то иногда недостает как раз обладателям крупных голосов и огненного темперамента. Понравились умная игра, рельефная, продуманная фразировка, участливое внимание к партнерам и дирижеру (черт бы его побрал). Галя говорит, что у него акцент. На мой слух – очень незаметный. Каждое слово было прочеканено и понятно. У Моногаровой акцента не было, но ни одного слова нельзя было разобрать, а с динамическими оттенками, отличающимися от меццо-форте, вокалистка знакома, судя по всему, только понаслышке. Да, с баритоном и вправду что-то стряслось в шестой картине, это было очень заметно – то ли разнервничался, то ли устал, то ли плохо себя почувствовал – дикая форсировка, кач, крик, фальшь. Потом, в последней картине, вроде бы более или менее вошел в норму. Не знаю, почему это случилось. Могу сказать, что если бы Квечень даже весь спектакль так пел, все равно для меня был бы куда лучше Редькина (где-то я слышал, что, мол, если бы Редькину Онегина дали, он бы справился не хуже. Ха тире ха тире ха).
Дунаев мне понравился.

Кстати, он чуть ли не единственный соблюдал правила орфоэпии в пении

Ну да, у него отменная дикция,  просто  щастье какое-то. Достоинство, за которое я могу простить очень и очень многое, в том числе и барашек в голосе, и, в общем, достаточно заурядный, хотя и приятный тембр. Действительно напоминает Лемешева, но не думаю, что нарочно под него косит. Скорее, просто похож, ну бывает такое.
В остальном  в смысле музыки все было очень грустно. В яме была тягомотина, нудятина и беспросветная серятина – увы!
Постановка… Ну, постановка как постановка. Первая половина скучноватая, со сцены бала у Лариных – уже с драйвом, в общем, понравилось. Все понятно, никаких особенных натяжек вроде бы нету. 

Приходит Ленский в тулупе и какой-то жуткой шапке. И рассказывает посторонней даме, что вот он сейчас умрет, все так плохо будет, а дама только с насмешкой отмахивается, мол, говори, говори, все будет нормально, страдать так не надо 

Он не посторонней даме рассказывает. Посторонняя дама, судя по всему, в хорошем подпитии еще со вчерашнего, просто случайно рядом сидит. Как видно, Ленский уже раз двадцать порывался уйти «навсегда» (потому и в тулупе), но все никак не может этого сделать, слоняется, бродит по двору, возвращается, все ждет, когда ОНА одумается и бросится просить прощения. Наконец, достает из папочки со стихами один стих, начинает перечитывать, а дама рядом глазками стреляет, предполагая, что сие ей адресовано. На самом деле это ближе к пушкинскому первоисточнику, где элегия Ленского все-таки несколько ироническим отсветом окрашена.
То, как в предшествующем эпизоде толпа потешалась над заходящимся от отчаяния Ленским (Дунаев хорошо заходился, убедительно!) напомнило мне смерть Меркуцио у Дзеффирелли. Дуэль, в общем, тоже логичная. Приятели поссорились, но время позднее, «разобрки» отложили до утра, оставшиеся ночевать гости командируют эмиссаров помирить приятелей (собственно, это и есть одна из ролей секундантов) или, если это не удастся, держать хотя бы народ в курсе, чем кончится дело. Помирить не удалось. Грядет разборка. Гильманов басит: «Входите!» Толпа с любопытством входит и т.д.  Кстати, у Лотмана в комментариях к «Евгению Онегину» рассказано, что, во-первых, вопреки правила дуэли на поединок часто собиралась публика как на зрелище, и во-вторых, что публика эта ловила от этого зрелища изрядный кайф: он пересказывает историю, когда смертельно раненый дуэлянт корчился на снегу в предсмертных муках (пуля угодила в живот), один из свидетелей дуэли подошел к нему и начал иронически спрашивать, вкусна ли закуска.
В общем, передаю эстафету Маре:-)

0

34

и от себя добавлю:

Пока Маре отсыпается и отдыхает -

Отдохнула.
И решила написать еще кое-что про эту постановку, поскольку она меня все же задела. Есть спектакли, от которых остается лишь некое послевкусие в виде досады на плохую режиссуру или исполнение и больше ничего. А здесь и на следующий день продолжаешь пропускать увиденное через себя и размышлять.
Почему у меня не возникает желание сравнивать традиционную постановку с черняковской? Потому что за внешне сохраненным сюжетом внутреннее содержание спектакля здесь совершенно иное. И даже музыка воспринимается  по-другому (мне иным показался ритмический рисунок).
Понимаю, что возможно выскажу крамольную мысль, но это прочтение сюжета, очень далекое от прочтения Чайковского, в то же время в чем-то оказалось ближе к первооснове – «Онегину» Пушкина. Чайковский в первую очередь показал личную драму Татьяны, Онегина и Ленского и чуть-чуть - срез общества: провинциального и столичного. И показал общество достаточно идеалистично, с легкой иронией по отношению к  Лариной и ее гостям, и с почтением к высшему свету (там один полонез чего стОит и благородный Гремин!).  Как вы помните, роман Пушкина именуется "энциклопедией русской жизни". Так вот, Черняков выпукло показал одну из ипостасей этой жизни - общество, причем, общество мало привлекательное,  абсолютно лишенное способности к эмпатии, т.е. сопереживанию. По-моему, он не случайно всех одел однообразно, посадил всех за стол (здесь только пьют, едят, пляшут, гогочут и спят), убрал природу и вообще какие-либо признаки духовной жизни. Здесь только один отголосок чего-то по-человечески душевного прозвучал, когда в первой картине гости вдруг за столом запели «Болят мои белы рученьки» и потом «Уж, как по мосту-мосточку»  (все это сопряжено с воспоминаниями Лариной о прошлой жизни и наводит на мысль, что это пение тоже лишь отголосок прошлого, и ты по ходу спектакля дальше понимаешь: да, это «рудимент»…). И черняковская Татьяна  из этой же среды,  этой средой частично пропитанная и уже сломленная  - истеричка. Здесь не может быть просто легкомысленной и недалекой умом Ольги, здесь Ольга эмоционально тупая,  злая и расчетливая. Онегин здесь тоже другой – мелкий и… мелочный. Пушкинская Татьяна, и Татьяна Чайковского на ТАКОГО Онегина даже и внимания не обратила бы. Его проснувшаяся спустя годы любовь не убеждает, а воспринимается как отчаянное желание хоть здесь утвердиться, раз ничего не вышло в жизни.  И Гремин выделяется не духовным благородством, а явно лишь своим должностным положением и богатством. Я думаю, что "высший свет"здесь – это те же гости Лариной, но по случаю подзаработавшие и переселившиеся в столицу, своего рода «новые русские».
В этом спектакле у героев  почти не осталось интима, размышлений «про себя», свидетельствующих о ПЕРЕЖИВАНИИ. То, о чем  в старой постановке они говорили с собой наедине или доверяли кому-то в приватной беседе, здесь поется на публику (не на зрителей, а на  участников действия за столом): Татьяна и Ольга не для себя музицируют, а поют гостям; Ларина предается воспоминаниям в компании десятка гостей; Онегин со злобой бросает гостям: «Наслушался довольно я разных сплетен мерзких!» и т.д.,  свое ариозо «И здесь мне скучно» он произносит  как тост за столом; Гремин  свою арию поет «на показ» гостям с бокалом в руках (тоже как тост); Татьяна  своим «О, как мне тяжело! Опять Онегин…» жалуется…  Гремину. Здесь, в этом обществе нет места внутренней жизни, здесь почти все - на публику. Даже  когда герои хотят остаться наедине с собой, за ними подглядывают (прислуга – за Татьяной), их подслушивают ( подвыпившая гостья –  Ленского).
У кого-то прозвучало, что в этой постановке незримо просматривается что-то чеховское. А мне вот сразу вспомнился Грибоедов. И Ленского я восприняла скорее как Чацкого с его горем от ума. Он здесь единственно искренний и здоровый духом персонаж. И что его может ожидать в этой духоте? Да то, что и случилось...  В этом контексте исполнение куплетов Трике  Ленским совершенно оправдано, на мой взгляд. И эта сцена  (в исполнении  Э.Гудвина) прозвучала отчаянно, пронзительно, трагично. Режиссер не делал его клоуном: он не клоун, он тот самый Паяц, с душой и сердцем. И по мне именно он  - главный герой этой постановки. Не Онегин, демонстративная попытка которого застрелиться на глазах у Татьяны выглядит как мелкий шантаж. Не Татьяна, которая не может сама справиться с борьбой мотивов в финале (не сама она покидает Онегина, а Гремин ее уводит).
В общем, это совсем другой «Евгений Онегин». Меня далеко не во всем устроил этот спектакль, но все же он показался интересным. Не знаю, то ли имел в виду Черняков, что я увидела. Но есть одно, в чем я с постановщиками категорически не могу согласиться. Они говорили, что вернулись к первоначальному формату лирических сцен. Да нет в этом спектакле ничего лирического и в помине!  А вот веризмом отдавало здорово, здесь я согласна с Павлом.
Ну, уж про исполнителей писать не буду, и так получилось много...

0

35

Вот, не прошло и года, и я добралась до «Симона», присланного Кактусом   , и взялась его слушать с начала до конца в один прием, что для меня вообще-то - редкая усидчивость   . Но было действительно так интересно и увлекательно, что за весь вечер я даже с места не сдвинулась, только слушала. Из состава на диске были обозначены только Таддей и Лабо, но, судя по всему, это вот такая запись:

Сonductor Fernando Previtali – Аugust 1961
Teatro Colón (Buenos Aires)
Simon Boccanegra - Giuseppe Taddei
Jacopo Fiesco - Plinio Clabassi
Amelia Grimaldi - Floriana Cavalli
Gabriele Adorno - Flaviano Labò
Paolo Albiani - Gian-Piero Mastromei
Pietro - Tulio Gagliardo

Впечатления у меня сложились необъективные: так уж вышло, что мне нравится определенный стиль исполнения «Симона» (Аббадо, Гавадзени и похожее направление, глубоко-мрачно-лирическое) и не очень нравится другой, часто встречавшийся в середине 20го века – напористый, прямолинейный, в избытке излучающий драйв и энергию. У Превитали оказался именно этот «другой» стиль, такой бодрый, столько драйву, что меня заколбасило уже в начале  . Мне это кажется «не в кассу», там вначале всякие тайны и заговоры под покровом ночи, музыка глуховато-таинственная… а тут хор плебеев так бодренько, с энтузиазмом соглашается с Паоло, прям как на первомайской демонстрации   . Горят азартом, не подходит Лоренцино – даешь Симона! И громко так, никаких тебе тайн, полгорода небось разбудили. И к сожалению, оркестр было слышно плоховато, если там были какие-то нюансы, то они пропадали, а иногда запись «плыла» и звук очень неприятно искажался. А я очень люблю в «Симоне» оркестр, он там действующее лицо, голос автора, его роль просто огромна.

Оговорюсь, что я не против энергии и темперамента в исполнении, но если они не идут в ущерб многоплановости и тонкости. А у Превитали все было прямо, жестко, темпераментно и громко. Мне бы совсем этот спектакль мог не понравиться, но, к счастью, певцы были все на высшем уровне. Впечатления от них тоже неоднозначные, но голоса и вокальная форма – просто    у всех. Приятно слушать, когда поют совершенно без напряга, без трудностей, на вдохновении. Роскошные голоса, даже Паоло – Мастромеи, у которого раза два выскочили какие-то подозрительные ноты  , понравился. У него характерный тембр и характер вполне подходяще вредный и честолюбивый, хотя без особых глубин.

Лабо порадовал очень хорошим пением, то есть у него проблем и напряга не было нигде, да и голос приятный, только все же очень буйный получился Адорно, прямо электровеник  , готовый разнести все на свете по поводу и без. Он почти все время кипел и голосил на повышенных тонах (хотя голосил вполне красиво) и начал мне уже надоедать, но вдруг, в сцене в кабинете, узнав, что Симон – отец Амелии, от потрясения начал петь пиано, и нежно, и прочувствованно. Тут он мне начал гораздо больше нравиться.

Амелия – Кавалли показалась довольно странной сначала. Валькирией, по счастью, она не была (я ужасно не люблю Амелий-валькирий  , властных и норовящих командовать), но не была и нежной лилией, чья сила в женственности и чуткости (как раз такие Амелии  мне нравятся  )... Она была какая-то пафосная, чуть манерная, будто играла роль сама перед собой. Сначала я от нее морщилась, но постепенно начала замечать, что голос ее мне все больше нравится – красивый, немного необычный, и пела она легко и по-своему выразительно. Под конец она меня уже покорила и перестала казаться неестественной. Женственная и чуть экзотическая, внешне, наверное, высокая и темноволосая  .

Фиеско прямо ошеломил при первом выходе. Такого буйного темперамента до сих пор ни у кого из Фиесок я не слыхала. Он буквально рвал и метал от ярости, от злости на Симона, готов был на клочки того разодрать, аристократической сдержанности и в помине не было. Даже печальную арию пел яростно. Несколько через край перехлестнул, мне кажется. А голос у Клабасси тоже красивейший, насыщенный, и пел технически великолепно, кроме самых нижних нот, которые у него не звучали. Дальше он свою ярость чуть поумерил, и характер у Фиеско получился очень вспыльчивый и горячий, но по сути не злобный. И очень прямолинейный, совсем не интриган, что на уме, то и на языке. В дуэтах с Симоном получалось дико зрелищное столкновение... двух электровеников  !

Таддей... о, Таддей. Сильный, мощный, открытый, прямолинейный, пират, плебей. Энергии – воз. Электровеник бесспорно  . В голосе – то рев штормового моря, то (иногда) тихий и мирный плеск спокойных волн. Он захватывает и поражает. Вначале было просто удивительно, как Симон с Фиеско не подрались и не порубили друг друга на месте, темпераменты у обоих – только держись! Симон не рефлексирует, действует всегда не раздумывая, живет настоящим моментом. Он даже уверен, что руки Марии непременно добъется, если не по-доброму, так другим способом  . Была бы Мария жива, тут же на месте выкрал бы ее из дворца. Только, увы, опоздал. А потом он совершенно растерян и не может полностью осознать происшедшее.
А через двадцать лет Симон – дож вроде бы и не постарел совсем, такой же энергичный и не рефлексирующий, плебей на троне. Может быть, он среди дел и забот не так уж часто вспоминал о потерянной дочери, и поражен, когда узнает ее в Амелии. Дуэт они спели очень хорошо, трогательно. И фермата на «филья» получилась  красивейшая. А потом Симон абсолютно безапелляционно и властно отказал Паоло.

В Сенате Симон поначалу командовал сенаторами совершенно так же, как когда-то головорезами на корабле. Дипломатию он не особо признает, как показалось. Показалось, что очень уж размашист, грубоват и недостаточно хитроумен для того, чтобы долго удержаться на троне. Он прямо с головой бросался в накал страстей бунта. Но «Плебе, патрици»... да, это стихия. Ураган, гром и молния, а потом – широкая кантилена, полная страстного чувства. Если у меня и были придирки к таддееву Симону, то в этот момент они растаяли.
А в кабинете... Фразу “Ah, quel padre tu ben vendicasti…” Таддей поет так, что словами уже не скажешь, насколько это хорошо.
Симон остается сильным до самой смерти, настолько сильным, что смерть его кажется нелепой случайностью, такая сила пeреборола бы действие яда. И вот чего мне все-таки не хватило – это трагичности, этой предопределенной победы смерти над жизнью одного человека... потому что иногда бывает так, что без поражения нет настоящей победы. Но... Таддей все равно гениален.

Ох, чую я, что высказалась запутанно и неясно, да только совершенно невозможно для меня четко расписать и разложить по полкам чувства, которые способен вызвать «Симон Бокканегра». Так что простите за длинноты и запутанность  .

Попробую ответить на вопрос Кактуса про смерть Симона.
Все - только чистое ИМХО и ничего более.

Мне кажется (ну кажется, что тут поделаешь), что Симону не стоит быть электровеником после Сената. Что за интерес, если он бодр вплоть до конца. Он устал от вечной вражды вокруг, он хочет мира, страстно жаждет мира для всех генуэзцев, пытается их подтолкнуть к гуманизму, но все напрасно... и все же пытается. E vo gridando pace... это крик души. Здесь - столкновение. Симон, его свет, человечность, опережающие время, и темные страсти средневекового общества. И все же - Симону удается повлиять на толпу, захватить, заставить оглядеться хоть на краткий момент (ансамбль). А потом все начинается сначала. Заговоры, ненависть, жестокость. И Симон понимает, что должен действовать по правилам политики, иначе не удержаться. И все же он ищет свой путь, гуманный (Di paura segno fora il castigo). А потом приходит дочь и умоляет помиловать врага... Он не отказывает. Горько отдавать ее, только что встреченную, заговорщику, ненавидящему дожа... а он перебарывает эту горечь, и только он знает, чего это стоит.

Потом - до сих пор он не осознавал этого так остро, но накопившаяся усталость подкашивает его. На меня это действует сильнее, чем если Симон такой же бодрый силач и об усталости заявляет громко и энергично. Если не устал, силы не покинули, так и бороться не трудно, так и будет продолжать всех врагов сметать электровеником, без проблем. Не щемяще. Да, на меня гораздо сильнее действует, когда Симон не только внешние препятствия одолевает, но и свою усталость, уныние, слабость. Я ему больше сочувствую и уважаю тоже больше... потому что такому Симону в разы труднее, чем электровенику, ему нужно больше мужества. И он принимает Адорно и решительно принимает новую войну, раз уж ее избежать нельзя, и все складывается удачно благодаря его мудрости, гибкости, терпимости - и мужеству.

А дальше победа превращается в неминуемое скольжение навстречу смерти. Эта сцена, когда Симон подходит к окну и пытается вдохнуть воздух моря - от нее мурашки должны бежать. Это страшно. Человек от яда умирает и все же управляет собой... но если не слышно, насколько это трудно, если не слышна боль, если человек поет все таким же сильным голосом и энергично, темпераментно - на меня это не так действует. Таддей здесь силен, ему не очень-то и плохо. И у меня сердце не сжимается за него, а жаль. И так почти до конца, как-то не чувствуется, что он умирает. Кажется, что яд для него слабоват оказался, вот сейчас возьмет и оклемается, и выживет. И все будут счастливы. Конечно, такая трактовка имеет право на существование, но каждый волен воспринимать по-своему. Потому мне не хватило трагедии у Таддея в финале. Такой сильный, мог бы выжить и победить, ан нет, не повезло просто.

А мне хочется... чтобы финал был - неизбежен. Вместе с Симоном стискивать зубы и с трудом дышать... И хвататься, как за соломинку, за воспоминания о свободе моря, за звук и простор... это не сломленность. Слабость? да, наверное. Но для меня самое важное здесь, в этой сцене, такой, как написал Верди - то, что из слабости, просто человеческой слабости Симона вырастает сила - не сила протеста, гордости и "стоять до конца", а сила другая - смирение, понимание и просветление. Примирение с неизбежностью. Когда приходит последнее спокойствие...

Уж простите мое неумение обойтись без пафоса... По-моему, сила Симона - в любви, в его способности любить и этим смирять хоть чью-то неукротимую жажду крови. Этим он приручил Адорно и вопреки всему обезоружил Фиеско. На меня очень остро действует момент, когда Симон спрашивает "Tu piangi?" (да, особенно у Каппы). Такая тихая радость в голосе. Вот такая победа, все-таки победил он неукротимую ненависть Фиеско.
И еще момент, может быть, для меня самый важный... "O gioia! Allora gli odii funesti han fine" - говорит Амелия. Вопреки долгой ненависти - враги примиряются. Значит, это возможно, значит, люди не безнадежны, и есть свет в конце туннеля. И все они - протагонисты и народ - это почувствовали благодаря Симону.

В конце он уходит, не сопротивляясь смерти, смирившись... и в то же время - повторяет снова "stringi il morente al cor" - на меня это действует особенно глубоко. Такая смерть на меня действует сильнее, чем способность смеяться смерти в лицо.
Такое у меня ощущение, и естественно, у каждого оно свое


ССЫЛКА

Отредактировано Sydney (2007-03-12 15:41:24)

0

36

Наконец я решил заступиться за, на мой взгляд, незаслуженно обозванный Нати и Кроликом скучным «Бал-маскарад» 1956 года, с Ди Стефано, Бастьянини, Стеллой и Стиньяни (за пультом Гавадзени), не так давно вышедший на «Ариадне» (а оказывается еще и на Myto: http://www.operaclass.com/catalogo/disco.a...Cat=oc&idioma=). Я не нашел в нем ничего скучного или проходного, слушал, как будто читал захватывающий роман, голоса мне показались до того красивыми и сочными, а характеры до того яркими, что вот решил-таки вновь взяться за перо, хотя музы вокруг меня последнее время не очень-то летают.
Итак, роман.
Сразу очень много обещает оркестровая интродукция: никаких вам полутонов и акварелей – яркими красками тут же с места в карьер объясняют, что сейчас вот тут развернется Драма, театрально-красивая, такая, что позволит вам от души два часа провести в вымышленном мире, наплевав на льющий за окном дождь и дразнящие ароматы клейких зеленых листочков, перемешанные с выхлопными газами и необходимостью пилить в сберкассу.
Занавес открывается, и там сразу парча, гобелены с райскими птицами, козетки с рокайльными позолоченными завитушками, в общем, все, что выдает вкус властителя и сибарита-пофигиста, имеющего, однако, неоспоримые достоинства: такую страстную влюбленность в жизнь, искренность и стремление видеть везде только самое лучшее, что перед этим почти никто не может устоять. Каждый день его утро встречает прохладой и ветром встречает река, и пока у него было повода увидеть черную сторону жизни – его оптимизм побеждал все что угодно. Хотя вообще-то ну да, вон там стоит Никола Заккариа, мрачный как туча, вечно в трауре (самому, небось, надоело), хотя Риккардо ну вот в смерти его брата был ни капельки не виноват – просто так склалось... А рядом его приятель Сильвио Майоника, тоже обиженный, но скорее из солидарности с Заккарией. Он (Майоника) уже давно новый коттедж себе построил, взамен того, которого лишился из-за ошибки подрядчика, внесенной в неосмотрительно подписанный Риккардо строительный акт.
Да, а каково по сто бумажек в день подписывать! Бумажки эти вечные. Хорошо хоть Оскар (Рибетти) не вешает носа. Этого мальчишку к Риккардо пристроила кормилица, когда тот еще был совсем пацаном и «ну такой ангел, такой послушный мальчик». Но граф его разбаловал, и сейчас пацан уже явно из ангелочка становится вполне нагловатым риккардовым френдом. Оскар приволок распечатку списка гостей на грядущий бал-маскарад. Там будет Амелия, жена Ренато! Этот бурундук Ренато вечно супругу держит под замком, никуда не вывозит, вопреки этикету (пользуется своим исключительным положением доверенного лица, блин!). Риккардо-то и видел ее мельком, но запала она ему в мозги крепко: все же остальные дамы при дворе давно изучены тем или иным способом, а тут, можно сказать, свежий женский экземпляр… Нет, надо этого мизантропа заставить как следует представить жену ко двору. О, а вот и Ренато. Притащился. Как всегда при галстуке, очки в роговой оправе и кожаный портфель с целой кипой бумаг, будь они неладны… И завел опять бодягу про отчизну и про то, что надо себя беречь для подданных. Нет, он конечно прав. Ренато вообще всегда прав, с ним невозможно спорить: сильный, солидный, умный, опытный – собственно говоря, главную часть этой так называемой государственной работы делает именно он. Но народ-то любит не Ренато, а безбашенного Риккардо, не в костюме и при галстуке, а в джинсах и свитере.
Эге, а тут среди этой бюрократической скучищи попалась смешная бумажка про гадалку. Да какие в наши дни гадалки? Чай, не XII век на дворе. Прикольно будет поглядеть на нее. Нет, Гавадзени не будет вам играть канкан, и не надейтесь. У него финал первого акта – как тяжелый разноцветный парчовый занавес.
Отправился Риккардо, значит, поглядеть, что за гадалка. Мамма миа! А там сидит ТАКАЯ, каких вообще не бывает. Комната почти пустая, голоса раздаются неизвестно откуда, в центре монитор с диагональю 42 дюйма, а из чего сделан – непонятно, где и какой системный блок – тоже неясно, при этом сенсорный экран – она как его коснется, так сразу все будущее и предскажет. А сама одета тоже непонятно во что, и выглядит не пойми как, и голос тоже не пойми какой, но пугает и убеждает в натуре – явно не шарлатанка по объявлению в газете, чуть кто не по ней – превратит мигом в жабу и думать забудет. Поэтому Риккардо тихонечко решил пока постоять позади сенсорного экрана. А тут – Амелия! Ух ты! Вот это женщина! Да она еще красивше, чем он ее запомнил на последнем балу! Формы и спереди и сзади, и голос соответствующий. И сколько страсти в том голосе. Черт побери, и этим голосом она просит – невероятно! – чтобы ей не дали любить! Нет, этого Риккардо никогда не потерпит! Эта женщина рождена для любви! Придется принимать меры.
И тут граф обнаруживает, что вообще-то давно забыл смысл слова «любовь», и тут вдруг оно (слово) звучит для него как-то свежо и ново. И вот он, под топот ввалившихся к гадалке и уже изрядно выпивших товарищей, поет песенку про море, то есть вообще-то она не про море, но поди объясни… Про то, как захватило и понесло, в общем. Поэтому есть в этой песенке такая пронзительность и даже надрывность: ну нельзя же вот сейчас сказать всем – меня плющит, потому что я, кажись, полюбил в первый раз в жизни, а впрочем я сам не знаю. В общем, и желание всем рассказать про чуйства, и невозможность сделать это адекватно.
А у Ульрики на мониторе тем временем высветилась про Риккардо плохая и недвусмысленная информация. А этот пижон песенки про море поет. Ну и как ему вдолбить, что 42-дюймовый монитор и невидимый системный блок не врут? Она уж и брови смоляные сдвигала, и страшное лицо делала, и баритоном пела, любой бы уже все давно понял. Но только не Ди Стефано. Он живет здесь и сейчас.
Ах да. Еще пришел этот… с портфелем. Руку пожал. Эта непонятная ведьма с небывалым монитором сказала, что кто пожмет – тот и убьет. Ну, несерьезно это. Проехали. Куда важнее не дать Амелии надругаться над собственной душой, там, на этой помойке с трупами, куда ее гадалка отправила в полночь.
А Амелия тем временем всерьез собирается поломать свою жизнь. Трава-то сильнодействующая, и она это понимает. У-у-у, как понимает. КАК ее ломает! Вот ведь, пучок травки сварить и скушать – и всю жизнь коту под хвост. Ди Стефано прибегает с криком «Но, джаммаи!» Ни за что! И тут же на него обрушивается целый ушат любви. Он упивается сначала своими чувствами, потом ее чувствами, потом их слиянием, потом заходится просто от того, что он сочинил себе мировую любовь, она изо всех сил старается соответствовать, хотя, в общем, какая разница? Будь на месте Стеллы Куртис-Верна, результат был бы тот же. Хотя со Стеллой фреска выходит ярче.
И тут приходит Ренато. Хорошо хоть на этот раз портфель дома оставил. Опять он со своим вечным занудством: скройся, тебе грозит опасность и т.п. Риккардо влип. То есть сначала-то у него мысли банальные: все так некстати, чужая жена, некрасиво, завтра в прессе будут сплетни, да еще тут заговорщики эти.
Но жена-то не чужая, а верного человека. Блин, не просто верного человека, а друга! Да-да… Ренато… Единственный настоящий друг. Как же он раньше этого не понимал. И вот теперь вынужден линять отсюда, как шакал, оставляя этого прекрасного благородного человека на растерзание циникам Заккарии с Майоникой.
Ренато между тем ведет Амелию до дому, как обещал. Тембристые повизгивания Стеллы в трио не навели его на мысль, что под вуалью – его супруга, он с медвежьей заботливостью опекает даму и с уверенностью ее защищает. Тем более тут Заккария – достоянный соперник. И тем больнее насмешка от него. На самом деле он был готов ко всему. А она свое «О чель, пьета!» произносит как заранее выученную реплику. Она уже давно себе в воображении сочинила образ мученицы.
Заккариа с Майоникой кайфуют: им предоставляется возможность принять участие в красивом ансамбле, и они эту возможность используют в полной мере, поддерживаемые Гавадзени – основательные такие статичные статисты, роскошные моржи с пышными усами. При этом даже вдвоем не перепевают одного Бастьянини, подающего реплику Converreste al tetto mio sul mattino di domani? так, что у любого бы отбило охоту прийти к Ренато завтра утречком. Амелия рыдает, заламывая руки и театрально всхлипывая – надо же соответствовать величию мужа.
Дошли, наконец, до дому. Добирались неимоверно долго, потому что во всем городе отключили свет, и трамваи не ходили. Всю дорогу она пыталась «поговорить по душам», а он мрачно отвечал: «Потом». И вот они пришли домой, он мысленно прокручивал, что ей скажет, но вместо придуманных красивых фраз может лишь в изнеможении кинуть ей несколько совершенно шаблонных упреков, от которых его самого тошнит. Кто бы чего понимал.
Она была дочкой графского конюшего, чахлой бледной близорукой девочкой с брекетами. И он на ней женился, потому что влюбился. У нее было плохое здоровье, сильный токсикоз, потом тяжелые роды, потом мастит и т.п. Он любил ее всегда – бледной, больной, невзрачной. Опекал, пестовал. Она для него была бриллиантом. Хотя не любила его никогда. Но благодаря его заботам из серенькой мышки Амелия постепенно превратилась в настоящую красавицу, сняла брекеты, вставила цветные контактные линзы, пополнела и расцвела для любви. Она этой любви ждала-ждала, а ее все не было. Муж вечно торчал в офисе со своими сметами, счетами и донесениями, а она сидела дома с ребенком. Поэтому ей показалось, что граф Риккардо – это и есть то самое Большое и Настоящее Чувство. Но это оказалось не так. Потому что оказывается, что самый прекрасный, самый хороший человек на свете – ее муж, которого она этой ночью увидела в новом свете: сильным, смелым, великодушным.
И вот теперь вся его жизнь разрушена, и он со всей своей прямолинейностью намерен использовать самый логичный для него выход – ликвидировать ее на фиг. Она просит про сына, понимая, что не может просто сказать Ренато «прости меня, я не виновата, я на самом деле тебя люблю!».
Он прогоняет ее, мечется, понимая, что все они, все – и он, и она, и Риккардо – жертвы и виновники одновременно. Самоугрызаемся и терзаемся. При этом воспоминания о любви-нежности не катят совсем.
Поэтому появление заговорщиков выглядит как решение всех проблем. Есть пострадавшие, есть виновный, все понятно, логично и разложено по полочкам. Уверено, плотно, крупными красивыми голосами. Тут не место психологическим нюансам, тут мы сейчас споем пионэрскую песню «Dunque l'onta di tutti sol una, uno il cor, la nostra ira sara, sara», чтобы несколько лихорадочно убедить себя и соратников. Пусть в убеждении иногда дрожит от напряжения голос.
А Риккардо тем временем понял, каких плохих вещей можно наделать из-за легкомыслия. Жизнь как-то проскользает мимо – забавы да удовольствия, а ничего истинного в ней, оказывается, и не было. Увлекся он красивой девушкой, а в результате разрушил крепкую семью, предал лучшего друга (Ну вот кто теперь будет помогать ему управлять графством?). Графу очень грустно. Нужно постараться исправить хотя бы что-то. Хотя… что тут можно исправить? Нужно опять идти веселиться, будь неладны эти балы, надоели ужасно. Да тут еще мальчишка-паж со своими «тра-ла-ла», вырастет ведь такой же, как Риккардо, ну и что хорошего?
Как все-таки красива эта Амелия… Что-то она говорит про то, что нужно бежать отсюда. Зачем? Все равно уже теперь…Они чужие друг для друга, и оба это понимают. Поэтому удар кинжалом – пожалуй, для всех лучший выход. Конечно, лучше умереть красиво! На балу, среди роскошных декораций, в окружении тех, кто еще восхищается тобой. А Ренато и Амелия, может быть, еще будут счастливы.


ССЫЛКА

0

37

Я не специалист в джазовом вокале,


этому сенсационному признанию место в вечности!

0

38

Roberto Devereux. DVD

Elisabetta - Alexandrina Pendatchanska 
Lord Duca di Nottingham - Roberto Servile 
Sara -  Ildiko Komlosi 
Roberto Devereux -  Giuseppe Sabbatini 

Conductor - Alain Guingal
Director - Alberto Fassini
Costumes - David Walker
Teatro San Carlo
1998

Добрый Роман подарил мне DVD этого спектакля давным-давно, понравилось мне это от первой ноты до последней, несколько раз пересматривал-переслушивал, а нашел время написать только сейчас – поверхностно не хотелось. Упоительное зрелище и слушалище: красиво, благородно, ярко, тонко, и при этом вроде бы никаких сценических наворотов/изысков. На первый взгляд просто качественный кринолиновый спектакль с нарядными костюмами и декорациями – таких много, но здесь прямо глаз не оторвать, любуешься и всё.
Мне показалось, что это оттого, что все без исключения исполнители, (включая даже совершенно ацтойного тенора-компримария лорда Чечила), от дирижера и солистов до последнего хориста самозабвенно увлечены музыкой, своими ролями, своими героями, сюжетом. Им там хорошо, на сцене. Поэтому минут через 15 перестаешь думать о том, как поют (хорошо поют!), а просто балдеешь, плывя по течению музыки, и полное ощущение, что ты в театре, что это всё разворачивается вот здесь и сейчас.
Всё получается как будто само: характеры, пластика, выражения лиц, все оттенки. Оркестр деликатно аккомпанирует певцам, все темпы естественны, как дыхание. Никто не наигрывает, никто ничего из себя не изображает. Все подчинены музыке, каждый жест, каждое движение.
Дряхлая страшная хромая Елизавета
http://photofile.ru/photo/sydney2/2947105/large/59876053.jpg
движется, переваливаясь, как гусыня, и одновременно еще вихляясь всем корпусом. Ну, такая исполнительская традиция, но как эта пластика изумительно здесь рифмуется с ее капризными колоратурами.
Пендантчанска замечательная. Шикарная актриса и виртуознейший мастер. Просто супер! Как вышла, как начала всех строить – сразу статисты веером вокруг нее по сцене разметались, и это очень хорошо сделано. Темпераменту у нее немерено. Причем она еще и умудрилась быть разной. В первом акте – матушка-государыня-самодура. Как она липнет к своему Робертику – это надо видеть!
http://photofile.ru/photo/sydney2/2947105/large/59876055.jpg
Во втором – властная и умная королева,
http://photofile.ru/photo/sydney2/2947105/large/59876058.jpg
в последнем – старая несчастная женщина. Трагизму настоящего нагнала. Сидит на роскошной кровати под балдахином, вокруг фрейлины: «Благодетельница наша, как изволили гулять?», а она в черном халате поверх белой ночной сорочки, с седыми патлами, в чепце ночном, скорчилась – и жалко ее, и страшно.
http://photofile.ru/photo/sydney2/2947105/large/59876059.jpg
Понятно, что ее любовь к Роберто – наваждение, и она понимает, что все ложь, и что она смешна и жалка. Причем, еще раз подчеркну: никаких специальных драматических усилий для этого, кажется, не прикладывалось. Только полное подчинение музыке.
Вообще удивительно, как они все друг друга слушают, как внимательны друг к другу, какие хорошие партнеры. Баритон поет кабалетту, тенор просто стоит, на него смотрит и его слушает, но глядеть на это совсем не скучно. Баритону вот-вот брать высокую «соль» в коде, тенор сначала поднимает подбородок, потом набирает воздуху в грудь побольше, потом – два шага к баритону. Просто-таки как будто поет мысленно вместе с ним. Сопереживает.
По тенору (Саббатини) у нас тут главный специалист Нати, слушавшая его живьем В ПАРТИИ ЛЕНСКОГО. Говорит, голос некрасивый, но красивое пиано. М-да. Голос правда на любителя (меня устраивает). А уж что касается мастерства в целом и пиано в частности – то просто пятерка с плюсом. Уж такие филировки, уж такие оттенки, такие фразировочные загогулины – ну соловей, чисто соловей. Есть в этом даже, кажется, элемент самолюбования: вот как я красиво умею! При этом все легко, уверенно, гладко и полетно, на верхушки взлетает, как лыжник в небо с трамплина. До диез в последней кабалетте взял так, словно у него там и ре, и ми, и фа как нечего делать.
В общем, понятно, что старушка Елизавета не зря в такого влюбилась. Да еще брунет и нос орлиный. Гордый такой весь из себя.
У меццы Ильдико Комлоши голосу не так много, кроме того у меня есть подозрение, что она скорее сопрано. Зато она необычайно красивая женщина. Просто с полотен мастеров венецианского Ренессанса – Тициана или, там, Пальмы Веккио.
http://photofile.ru/photo/sydney2/2947105/large/59876057.jpg
Момент, когда она прибегает к Елизавете с кольцом и бросается к ее ногам и вообще вся последующая сцена – это просто ожившая ренессансная фреска, до того здорово выстроены мизансцены. И поет стильно. Вообще во всей этой записи на интуитивном уровне начинаешь понимать, что такое именно стиль бельканто. Ценить красоту настоящего роскошного легато с незаметным дыханием, длинноту и прихотливую извилистость гибких фраз, выровненность голоса.
Так, про что еще я забыл? Ах да. Баритон. Как я мог. Плюшевого вида, большую часть спектакля ходит в роскошной меховой шубе, напоминает доброго медведя и вообще самый положительный персонаж.
http://photofile.ru/photo/sydney2/2947105/large/59876056.jpg
Небеса даровали Сервиле мозги, хороший вкус и музыкальность, а голосу при этом не даровали. Точнее, голос этот глухой и тусклый. Поневоле вспомнишь знаменитую триаду, приписываемую Россини, насчет того, что есть три типа певцов:
1. Которые умеют петь, но не имеют голоса.
2. Которые имеют голос, но не умеют петь.
3. Которые не умеют петь и не имеют голоса.
В этом списке Сервиле явно проходит первым пунктом. Кантилена у него хорошая, звук собранный, понимает всё. Кабы сюда еще и голос – цены бы ему не было… (гм-гм, читатель благородный, здорова ль ваша вся родня?)
В общем и целом – зашибись спектакль! Спасибо за внимание.

ССЫЛКА  :applause:  :applause:  :applause:

0

39

Посмотрел вчера новое кино про Гофмана. Не могу сказать, что все мне там понравилось, но чем-то оно меня зацепило, именно в свете дискуссий о философском смысле этой оперы. Возможно, просто сама опера настолько гениальна, что в каждой следующей постановке открывается что-то новое.
Начну, как обычно, с главного. А главным там был Кент Нагано, ранее записавший в самом буквоедском виде редакцию Кея, поэтому я понадеялся, что и в кине будет она. Увы, это оказалось совсем не так - шла уже успевшая за последние стать традиционной нарезка из изданий Шуданс и Эзер, да еще и с КЮпюрами.  Похожий вариант в прошлом году транслировали из Мадрида, да и парижское видео (с Шиковым, как и мое вчерашнее) следовало в целом этой же версии.
Порядок сказок правильный - Олимпия, Антония, Джульетта. Пролог начинается с куплетов Музы, но дальше идет в традиционном виде, акт Олимпии - куплеты Никлауса по Эзеру, романс Гофмана (кюпированный!) весь ближе к концу, терцета про глаза нет, только куплеты Коппелиуса. Дуэта Гофмана с Никлаусом перед финалом тоже нет. Акт Антонии - есть романс Никлауса про скрипку, в терцете Миракля, Креспеля и Гофмана обычная кюпюра. Акт Джульетты - почти целиком по изданию Шуданс, с обоими подложными номерами, но есть одно приятное исключение - совершенно новый для меня и более длинный вариант арии Джульетты (Майер) L'amour lui dit: "la belle..." Похоже, это единственное из использованных там новейший открытий Кея.  Эпилог - с куском "Кляйнзака" и двумя строфами Апофеоза, но без кеевского двойного хора студентов и винно-пивных дУхов.
Теперь о том, что меня в этой записи зацепило. А зацепила меня режиссерская концепция, по которой настоящей героиней оперы оказалась Муза (А. Киршлагер). Как известно всем буквоедам, в традиционной версии Музу-Никлауса оттеснили на второй план, лишив большинства сольных номеров, а иногда и вовсе разделив партию между меццой и баритоном!  Здесь же она явно была более значимым персонажем, чем все Линдорфы (Белка, простите! ) и даже, пожалуй, все воплощения Стеллы. Начало оперы меня озадачило: на сцене вместо винных бочек - спальня, Гофман валяется в постеле, а рядом с ним - некая особа женского полу.  Вскоре (когда она запела) стало ясно, что это и есть Муза, в данной постановке отнюдь не мифическое существо, а вполне реальная дама, глубоко любящая Гофмана, но ему в целом безразличная.  В момент переодевания она просто накинула поверх ночной рубашки  мужской плащ и надела шляпу (кстати, костюмы в этой постановке вполне соответствуют эпохе, без намека на осовременивание!). В таком наряде она проходила всю оперу, то есть было очевидно, что для Гофмана она что-то вроде служанки (или личной секретарши  ), и ее половая принадлежность известна ему на всем протяжении оперы. Только при посторонних Муза более тщательно кутается в плащ. Тут мне вспомнилась другая меццовая героиня - Миньон, занимавшая в чем-то похожее положение при Вильгельме.
Дальше появился злодей Раймонди - старенький, но в целом хороший, хоть он и выдохся заметно к апокрифической арии про диамант.
Шиков - хоть и в летах, по-прежнему один из лучших Гофманов, и уж точно самый трагический. Что в данной постановке не совсем понравилось - Гофмана сделали не только пьяницей, но и наркоманом, перед началом сказок он что-то колол себе в вену, в финале тоже. Все же эта опера - не о вреде наркотиков, а тут нам явно решили показать, к чему приводит наркомания... 
Пересказывать все три действия не буду, они были поставлены вполне традиционно, если не считать одной важной детали: Гофман и Муза (которую в данном случае язык не поворачивается назвать Никлаусом) все время существовали как бы в двух измерениях - внутри сказок и вне их, в своем углу сцены, где Гофман постоянно записывал что-то на бумагу, не уходя со сцены практически никогда.
Причем все это время Муза безумно ревновала! КАК она смотрела на каждую новую пассию Гофмана, КАК пыталась его "образумить"!
И очень неожиданно (хотя и закономерно) был поставлен финал: Гофман в наркотическом бреду прогоняет Стеллу, далее, как и должно быть, Муза поет ему о своей любви, а он смотрит на нее и... достает новую дозу, которую вкалывает прямо под апофеоз. При виде этого Муза отворачивается от него и уходит вдаль. Гофман падает замертво. Передозировка?  Жуть...
Качество кина сносное, но могло быть и лучше - звук иногда разъезжается с картинкой, кое-где просто прерывается на долю секунды, картинка чистая, но могла быть и почетче - похоже, трансляцию записали с низким битрейтом... 


ССЫЛКА :applause:  :applause:  :applause:

0

40

Что-то давно я не писал даже кратеньких отчетов, и не очень хотелось, но сейчас вот такой случай и чего-то да напишу. Героем стал "Набукко" с Соулиотис, Гобби, Преведи, Кавой. Ликбез, конечно, но необычно. Я бы в целом назвал этого набукку "отрешенным", вообще не от мира сего...
Больше всего понраился Преведи, он там этакий герой-супермен-отличник, вот только не корчится, а на самом деле таким родился. И если остальные тонут в болоте и не шевелятся, этот хоть как-то барахтается, борется и пытается что-то сделать сам. Молоток! :qu:
Уж куда как не в пример Абигайль...вообще удивтельно, как Соулиотис (тьху и не выговоришь даже!) поет - вроде голос не кажется мощным, а все выдерживает, ферматы берет легко и гвоздит без напряга. Но вместе с тем, это было нечто - такое ощущение что ей вообще все надоели. Достали!! 006 Заставляют делать что-то, а ей хочется чтобы в покое оставили, не говорить - только молчать. Меланхолия. А тут еще пристают с каким-то захватом трона. Ну она вот она такая отрешенная и делает все как-то отрешенно. Я уж думал в финале - будет умирать, обрадуется, что наконец ей и покой будет вечный, и никто приставать не станет - ну и споет проникновенно. Щяз! 005 Она как-то даже наоборот остервенилась к концу - "ага, значит без меня веселиться будете?? ну уж я!" ну в общем там в конце, вроде как, про любовь и прощение петь должна, но собрала всю свою меланхоличную натуру в кулак и как могла - так лениво и обозлобилась. Не было там никакого женского лирического звука, никакой нежности. А может Абигайль просто медитировала - собирала из Космоса энегрию Ци и запускала в голос, чтобы в нужный момент подать его. Иногда внизу басила - сибирская девушка Фрося Бурлакова. 007 Ну и потом Набукко грустно пропел свою фразу и осталось ощущение жуткой безвыходности - кто-то умер и вот конец, траур. Смерть Лю.
Кстати о Набукке. Или о Гобби. Ну нельзя же так рычать!! Жуть какая-то, диктатор, злюга, клокочет, злится...а где пение? где голос?? А голоса за всем этим и не слышно. Не Набукко а Иван Грозный, причем очень грозный. Это он такой сначала был...пока его по башке молнией не стукнули. Вдруг проорался, сразу запел такое пьяно...голос льется, беззащитный большой зверь, сходит с ума, не знает у кого просить помощи...удивление просто колоссальное - подменили, точно.  001 Ну это он пока сумасшедший был такой, в дуэте Абигайль опять отстраненно пела, думая уж как бы поскорее от него избавится и побыть одной. Но он оказался хорошим вампиром и крепко присосался к этому самому источнику Ци. Хоть Абигайль и была хозяйкой положения - чувствовалось ей не очень удобно, как школьница, которую отчитывают. Дальше она немного оживилась, и я подумал - а как похоже на диалог двух супругов - стерва-жена и диктатор-муж. Высокомерно друг друга отчитывали. Затем Набукко превратился в Жермона-старшего и отчитывал злую Виолетту, и его "мизерано" относилось как раз к ней. Но Абигайль намекнула ему, что призоньер тут он, и вот опять беззащитный большой болван. Обвела-таки жена. Но пердону он у нее просил тоном Скарпии, который вознамерился овладеть Тоскою. Да еще и вульгарно как. (А-а-а-а, нельзя столько Скарпию петь вообще - честно, в этои Набукке было больше Скарпии чем Набукки) А он то метался, рычал (когда в уме был), то такой нежный-нежный, пощады просит 021 я бы вообще подумал, что это оборотень какой - вот на него в какие моменты находит человеческое, и сразу преображается...а потом опять волчье. Но даже оборотнем хочется ему домик в лесу, чтобы цветочки собирать и шарфики вязать у окна. А Абигайли все равно - подписал, ну и пшел вон, в тюрьму.
Захария - тоже какой-то не отсюда - ему к жене и детишкам хочется, а надо вдохновлять народ надеждой - ну и надежда у него вяленькая, с каждым разом все грустнее и грустнее. Паяц с нарочито нарисованными уголками губ - вниз. И в душе так же. Правда иногда он забывал о жене и пытался казаться злым и проклятущим. 011
А Набукко томится у себя, возвращается к нему разум, и начинает он порыкивать, голос подавать, хотя неплохо спел дио ди джуду...тут разум совсем вернулся, меч ему вручили...и тут он вспомнает о милом домике в лесу, и с такой грустью и ностальгией поёт кабалетту, так не хочется ему идти кого-то спасать, что даже жалко стало вот этого зверюгу, сейчас же опустить занавес и сказать что это такой грустный конец! А его на полянку. Но нет, там еще Фенена потом была...видимо решила, что Фенена это не для неё, роль мелкая и вообще - она принчипесса Эболи, никак не меньше. Вот так и пела. Про свой благородство наверное.
А, Анна и Абдалло тоже были, а может и не было. 007 Анна из себя еле-еле пару фраз выдавила и очень напомнила одну сонную тупую Адзему. :lol: А Абдалло пел трусливеньким и ноющим голоском - правда я б на месте Набукки испугался бы и тоже не хотел идти никого спасать. 001 И у жреца из группы поддержки Абигайль был мелкий но неприятный барашек. Это что-то вспомнилось.

Вообще очень забавно, когда поют, как будто из другой оперы. Одного такого Онегина слушал, переслушаю - напишу, не так подробно. Я б конечно еще целиком всего Набукку описал как они перевоплощались, но итак никто читать не станет. 007
Не очень хорошая запись, но есть в ней какая-то неизвестность...наверное загадочная душа Обломова Абигайль. 009

ССЫЛКА  :applause:  :applause:  :applause:

Отредактировано Роман (2007-08-26 15:14:27)

0

41

Это сокровище опять норовит пропасть.  005 Пусть обитает тут, под присмотрром.  029

Кстати о комедии. А можно найти сценарий "Трубадура - 2", в котором де Луна все никак не мог зарезаться?

Вот все, что я нашел в закромах по этому поводу:

Дуэт Амелии и Ренато (4-й акт оперы «Бал-маскарад», в редакции Умберто Джордано)
Ренато: Собирай вещички... нас в Сибирь ссылают.
Амелия: А как же мое новое, ни разу не надеванное платье для коктейлей?
Ренато: В морге тебя переоденут
Амелия: А зато в Сибири, говорят меха дешевые! Шанхайский барс водится!
Ренато: Какие меха?!!! Еще свежа могила моего лучшего друга, и все из-за тебя, развратная ты тварь! Да я тебя барсу на съеденье...
Амелия: Как, из-за меня? Как из-за меня?! Я чиста как горный хрусталь! Риккардо учил меня играть в шахматы... а ты вообразил невесть что с пьяных глаз...
Ренато: На меня батон крошить? Мало того, что из-за тебя я прикончил приятеля и прусь в Сибирь, так я еще и пьяница?!!! (наполняет пол-литровый венецианский кубок до краев русской водкой и выпивает залпом).
Амелия: Ну что ты так сразу опять кипятишься? Ренаточка, лапочка, зайчик...
Ренато: (про себя) Вот неожиданный поворот! а может, она и вправду невинна, а я – свинья…
Амелия: Мы оба погорячились... У нас же - семья, унико фильо! Сыночек единственный!
Ренато: Ах да, в самом деле. Ну ладно, прощаю!
(вместе): Край мы покинем, где так страдали...
(с) Маркиза Аттаванти+ Sydney

Если бы я была либреттистом...
...я бы наконец расставила все хвостики над Й в вопросе о том, был ли секс у Дон-Жуана и донны Анны.

Представьте себе, пропела Анна во втором акте свое "Non mi dir, bell'idol mio...", попрощалась с Оттавио и отошла ко сну. Сидит она, значит, одна-одинешенька в своей комнате, перед зеркалом волосы расчесывает и думае про страшные события последних дней. Вспоминает проклятого Дон-Жуана, который так нагло попытался ее обесчестить, а потом еще и заколол шпагой ее милого папочку. И вспоминает она его с каким-то неправильным душевным волнением. Его ненавидеть нужно, а вот Анна наоборот ловит себя на мысли, что хотела бы вновь очутиться в его объятиях. Об этих своих противоречивых чувствах она поет в каком-нибудь аккомпанированном речитативе или даже в ариозо.

Пропела ариозо -- и вдруг видит в зеркале у себя за спиной ЕГО. Великого и ужасного злодея, мерзавца и бабника. Вскрикнула, но на помощь почему-то в этот раз звать не стала, только брыкаться начала для приличия: чтоб благородная донна за просто так какому-то развратнику свое самое бесценное сокровище отдала! Начинается дует.

Дон-Жуан: Ну ладно тебе, фурья дисперата, поломалась и будет.
Донна Анна: Бечестный! Как ты можешь! После того, что ты сотворил...
Дон-Жуан: Я всегда могу. Хочу и могу. Мне для коллекции тебя не хватает, тысяча четвертой испанки.

Вышеприведенный текст растягивается на минуты полторы музыки. Потом Дон-Жуан относит смирившуюся донну Анну на кровать с балдахином и совершает там очередной бесчестный поступок. (Несколько минут бурной оркестровой музыки.)

Затем следует новый дуэт.

Донна Анна: (слабо и беспомощно) И теперь я буду еще одной испанкой в твоем каталёго?
Дон-Жуан: (серьезно) Нет.
Донна Анна: Как?! Ведь ты злодей, ты только что сам сказал...

Ария Дон-Жуана

Дон-Жуан: На самом деле я тебя любил. Может быть и странною любовью, но любил. Но я встретил тебя уже тогда. когда ты была невестой Оттавио, было бы безумством просить у твоего отца твоей руки. (Горько) С моей-то репутацией!.. Да, на самом деле я гораздо лучше, чем моя репутация. В душе. Просто я слишком быстро испортился. Почему мы не встретились хоть немного раньше?!

Анна: (после двух-трех целых пауз) Еще не поздно все изменить. Я пойду за тобой, я помогу тебе очиститься, а ты примешь страдание...
Жуан: Поздно, Анна, поздно. Сегодня я пригласил к себе на ужин страшного гостя и остатки чести не позволяют мне проигнорировать этот визит.
Анна: Какого еще гостя, что ты несешь?
Жуан: Твоего отца.
Анна: Мой отец мертв, ты сам его убил!
Жуан: Но дело его живет... Мне пора, Анна.

Он стоит у окна, из которого вот сейчас спрыгнет вниз на цветочную клумбу. Анна непонимающе смотрит на Жуана.

Жуан: Пообещай мне, что в течение года не выйдешь за Оттавио. Мне очень нужно, чтобы хоть кто-нибудь на этом свете помнил обо мне.

С этими словами Дон-Жуан выпрыгивает в окно, а ничего не понявшая Анна сидит на постели, сжав пальцами виски.

В финальном квартете ее реплика "Lascia, o caro, un anno ancora
аllo sfogo del mio cor..." приобретает определенный смысл.
(с) ОДИН

Верди. «Дон Карло». 6 действие
1 картина
Склеп призрака

Таинственный монах заводит в склеп полуобморочного Дон Карлоса.
- Где я? - вопрошает тот
- Ты - среди друзей! - раздается знакомый голос из темного угла и на слабый свет свечи выходит поцарапанная, но вполне себе живая Эболи.
- Нет! Лучше на плаху! - кричит Карлос и пытается вырваться обратно, но соединенными усилиями принцесса и Призрак (переодетый артист Мадридконцерта) удерживают несчастного от рокового шага.
Трио «Страшная минута»: Карлос рвется к Элизабетте, Эболи настаивает на том, что она-таки спасет любимое существо, а Артист-призрак весь в сомнениях - получит ли он обещанный гонорар?
В это время из другого темного угла склепа раздается невнятный стон - это тяжело раненный Родриго, которого Эболи тоже сюда перетащила, приходит в себя. Карлос дает Эболи последний шанс: если она спасет его друга - то будет прощена.
Дуэт Родриго и Эболи:
- Принцесса! Где я был раньше? Почему не видел твоей неземной красоты и благородной души! А то, что ты любила Карлоса - это были все страсти какие-то отчаянные. Я умру, если ты меня не полюбишь!
- Ах, герцог! Ведь еще в день нашей первой встречи Вы произнесли: «Il voi brillar sol si vedra la grazia insieme alla belta», и с тех пор эти слова запали мне в мозги! О да, мое сердце открыто для любви к тебе!
Все уходят, унося с собой на носилках Родригу.
В опустевший склеп входит потрясенный Король Филипп. Явление Призрака-Отца перепахало всю его нежную душу.
- Схима! Святая схима! В монахи царь идет! - восклицает он и удаляется в монастырь Сан Джусто per sempre.

2 картина
Год спустя на площади в Вальядолиде.

Хор народа «Только-только короновали Филиппа, а теперь вот коронуют его сына. Все течет - все изменяется. Интересно, будет ли сегодня аутодафе?».
Из храма выходит Карлос в короне и объявляет свою монаршую волю:
1. Королеву-мать назначить Председателем Комитета испанских женщин.
2. Выздоровевшего герцога Родриго ди Позу срочно обвенчать с принцессой Эболи и еще более срочно отправить наместником во Фландрию.
3. Выписать из Франции графиню Аремберг для бракосочетания с Королем Испании.
4. Выкатить народу 10 бочек пенного.
- А как же аутодафе? - вопрошает народ
- А я волей короля отменяю в Испании сии безобразия и учреждаю вместо них Ежегодный фестиваль сарсуэлы, - объявляет Государь

Заключительный ансамбль, славящий Испанию и Всеобщую декларацию прав Человека.
(с) Маркиза Аттаванти+Sydney+Шакловитый

Трубадур. Акт V Покои ди Луны в графском двоце.

Граф один в пустой комнате поет арию "Что день грядущий мне готовит?", в которой предается неизбывной тоске по Леоноре и трагически погибшем любимом брате.
Словно в ответ на его стенания в окне мелькает чья-то тень. Порыв ветра распахивает окно и гасит свечу, и снова в окне показывается тень. Граф стоит как окаменелый.
- Мне страшно! Страшно! Там... там... шаги... Вот отворяют дверь... Нет, нет, я не выдержу!
В комнату вплывает призрак герцогини Леоноры и, протягивая графу кинжал, удаляется.
- Что... что надобно тебе? Жизнь, жизнь моя? Возьми ее, возьми ее! - восклицает граф, хватает кинжал и пытается заколоться. Но все попытки оказываются тщетными - ему мешают доспехи.
- Ах, даже смерть не хочет взять меня к себе! - в отчаянии рыдает ди Луна. - La vita è inferno all'infelice! Invano morte desio! (копирайт на данную реплику в этом синопсисе принадлежит Аббадо).
На его крик прибегают Феррандо и Инес, которая решила отомстить графу за свою госпожу, для чего стала любовницей Феррандо (о чем она слушателям и сообщает в коротеньком ариозо).
Терцет. Феррандо успокаивает графа, Инес выискивает способы расправиться с ним, ди Луна воет о своей несчастной судьбе. Между тем Феррандо, видя, что ди Луна всерьез пытается покончить с собой, пытается отобрать у него кинжал, граф сопротивляется и в конце концов в порыве безумия закалывает верного слугу.
Погода портится. Усиливается ветер, в небе сверкают молнии. По небу на метле летит Азучена (тремоло в оркестре) и направляется прямо в окно графских покоев. Увидев все происходящее, Инес в ужасе вскрикивает и тут же безболезненно умирает от разрыва сердца.
Азучена, приземлившись, подходит к графу и открывает ему страшную тайну: "Для того, чтобы зарезаться, надо снять доспехи".
Oh, gioia!!! - восклицает ди Луна. Срывает стальной нагрудник и вонзает себе кинжал в сердце.
Азучена ликует! Вновь оседлав метлу, она мчится в стан цыган. Хватает к себе на помело Рюица и вместе с ним несется обратно в замок ди Луны (в оркестре - интермеццо «Полет Азучены»… Вагнер и Римский-Корсаков нервно курят)
). Она проносится над войском, высаживает пассажира на холме, так, чтобы его все видели, и магическим голосом возвещает "Вот ваш новый командир и повелитель - граф Рюиц!"
Сказав это, она исчезает в преисподнюю. Рюиц поет арию, в которой объясняется, что на самом-то деле брат ди Луны - вовсе не Манрико, а он, Рюиц. Цыганка в то давнее время ошиблась дважды: после «аутодафе» она принесла новорожденного Манрико в табор и положила его рядом с младенцем Рюицем, а т.к. все новорожденные похожи друг на друга, то она их наутро и перепутала, считая сыном графа Манрико. В доказательство Рюиц предъявляет родимое пятно на правой ягодице - наследственную метку всех ди Лун (или ди Лунов) - и поет жизнеутверждающую кабалетту с верхним ре бемолем (надо же доказать, что он лучше Манрико!). Услышав этот ре-бемоль, все славят нового властителя и радуются, что остались живы!
(с) Кролик + Sydney

ССЫЛКА  :w00t11:

0


Вы здесь » papageno » Папагенова нетленка » Сокровищница "Папагены"